ZRD.SPB.RU

ИНТЕРЕСЫ НАЦИИ - ПРЕВЫШЕ ВСЕГО! 

 

ВЫХОДИТ С АПРЕЛЯ 1991г.

 

ВСЕРОССИЙСКАЯ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ГАЗЕТА

 

Заклятие огня

…Опять противопоставлены силы мрака и света, благородство и людская подлость,
затем язычество и христианство.
(Игорь Глебов)

Настоящая работа Бориса Асафьева была опубликована под псевдонимом частным издательством (возможным в нач. 1920-х в РСФСР), обстоятельно рассказав тогда об учителе, раскрывая древнерусскую языческую поэтику - в музыкальных звуках сложней поддававшуюся традиционной цензуре, нежели в слове, и еще не запрещенную тотальной цензурой борцов с фашизмом. В ней получают описание и толкование даже «Сервилия» и «Млада» - практически не шедшие, от самой своей постановки, неугодные владельцам россиянского режима уже тогда (после 1917 это усугубилось политической некорректностью для марксистского режима имен Л.А.Мея и С.А.Гедеонова)! Но, разумеется, работа не переиздавалась, не войдя в советское издание «Избр.Трудов» [1950-е] мэтра - некогда ученика Римского-Корсакова, поправ наследие учителя, в эпоху пролеткульта превратившегося в советского культур-идеолога.

Теперь эта - изданная век назад на очень плохой бумаге 5-тысячным тиражом - брошюра стала библиографической редкостью.

Труд не свободен от вульгарно-сентименталистских положений, усвоенных советским мэтром уже тогда, вроде вменения этически-негативной оценки образу Шемаханской царицы (примитивизировав «Сказку» Пушкина, Бельского и Корсакова). «Внутреннее перерождение Сервилии из гордой римлянки, остро вчувствовавшей чары Киприды, в кроткую страдалицу-христианку, вызвавшую смертью своей нравственный переворот…» [с. 30] - может отсылать к Ольге, но никак не к Февронии (как трактует Асафьев) - писавшейся как героиня в самом нарицательном значении слова. Но, ведь наблюдения ученого, собственно о «Сказании о невидимом граде Китеже», оказываются потрясающе свежи - чуждые как безбожной советской так и ново-россиянской, юдо-православной доктрины: «это таинство постепенного преображения: претворение или метаморфоза жизни нашей, но отнюдь не извне блеснувший свет, не истечение сверху, а …расширение и захват пространства снизу, полет земли в неизведанное» [с. 44] – обретение сверхчеловечества. Разумеется, толкование его как «преодоления материальности» [там же] - навеянное интеллигентским христианским гностицизмом, названное Асафьевым, абсолютно неправомерно, что ожидалось и перечеркивалось уже самим Корсаковым: Феврония вводится в Невидимый Град (где, по христианским воззрениям, «не женятся и не выходят замуж») под свадебную песню, недопетую во 2-м акте.

Зачастую, книга одностороння в оценках и в самом взгляде на наследство учителя. «Софианские» гинекократические богословские спекуляции, строившиеся Соловьевым, Мережковским, Булгаковым, Флоренским, приписывать Корсакову напрасно – учитель был чужд постправославного русского декаданса, увлекшего Асафьева [с.31]. И, порой, бывает трудно пробраться через слащавый слог ученика - набор существительных и определений, усвоенный из греческого языка.

Но книга - представляет огромный интерес своим описанием творческого наследия крупнейшего русского музыканта, данным личным знакомцем его, сделанным до - и вне - тех идеологических клише, что были выкованы русскоязычным искусствоведением позже. Сколь последние тенденциозны, суровы и заряжены антифашистским совково-россиянским языкоборчеством, можно увидеть, посчитав в библиотечных каталогах издания корсаковской «Майской ночи». Количество изданий отражает интерес к ней - сравнимый с интересом к «Снегурочке» и «Садко» (плюс социозаказывавшиеся «тираноборческие» сказки по Пушкину). А печатались они - о том опусе, воплотившем украинскую повесть Гоголя, что в театрах практически не идет – исчезнув со сцены задолго до 2014 г., подобно хранящей языческую Ярилину теогонию «Младе»! 

***

Звон колокола …выступает …как заклинание нечисти. (Игорь Глебов)

Писалась книга, когда еще не стеснялись древней (не адаптируемой) языческой образности – не стеснялись «оскорблять чувства верующих», и в ней не скрывается, что рай греко-христианского б-гословия, с его «священной неподвижностью», Корсаковым был явлен - как Кощеево царство, подлежащее разрушению.

Не всё, увы, автором «разжевывается». Это пробелы нашего образования - когда мы не знаем, что гимн вещественной, осязательной природе Мiра, описываемый Асафьевым на примере корсаковских опер [с. 14], отсылает во вполне конкретную русскую эпоху. Именно, в ХVI век - век действия «Псковитянки» и «Царской невесты», в Русский («неоязыческий») Ренессанс (в ХVII в. задавленный романовской левантийской остернизацией). В тот век, независимо доктринальных деклараций б-гословия православной церкви, книжные тексты (любые) начинают полниться каталогами вещей – априорно интересными описывателю, музыка становится пышно-многоголосной (прежде допуская его лишь в издревле самостоятельном Новгородском архиепископстве, чья практика однако, убеждала интеллектуалов, ибо в 1540-х гг. стихиры Ивана Васильевича – в ХХ в. исполняемые одноголосно - писались, на самом деле, для нескольких голосов, в записи сохранившись, лишь как своего рода «клавираусцуги»), иконы, прежде скупо запечатлевая вещи, устремленные ввысь на фоне свободного пространства неба, начинают заполняться сплошняком тщательно выписываемых предметов. Поэтому – прослушивание музыкальных драм т.в. оставляет с неистребимым впечатлением политической правоты Ивана Грозного (эстетической правоты Любаши), вопреки сюжету и даже вопреки указкам авторских сокращений литературного источника (Л.А.Мея).

Это всё усваивается постепенно - по мере расширения собственного кругозора читателя.

Отметим удачное наблюдение Асафьева, о ярком и вызывающем «электрическом» эротизме музыки Корсакова - переставшем ныне осознаваться публикою, в силу древности своей аполлонийской природы, - эротизме натренированного мужского тела, готового из любовной истомы мгновенно собраться в тонус, схватившись за оружие (откуда попевка Корсакова – короткая, песенная, чуждая эквилибристики Глинки и ораторского речитатива Мусоргского). Он стал необычен для уха и мозга публики века ХХ, воспитанной на дионисийстве Скрябина (в меньшей степени Чайковского), но был вполне естественным для музыканта-дворянина ХIХ века, «балетную» подготовку и «постановку голоса» получавшего в военном училище… В тот век еще не оспаривалось, что смерть на ложе любви (как умер Атилла) столь же достойна, как в бою или на циновке.

Книгу Асафьев снабдил хронологическим перечнем событий жизни Римского-Корсакова, завершающим издание.

Скачать, формат PDF.
 

 

Перепечатка материалов разрешена. Ссылка на газету и сайт обязательна.
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов.