ZRD.SPB.RU

ИНТЕРЕСЫ НАЦИИ - ПРЕВЫШЕ ВСЕГО! 

 

ВЫХОДИТ С АПРЕЛЯ 1991г.

 

ВСЕРОССИЙСКАЯ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ГАЗЕТА

 

Взгляд из ХI века

Роспись Софии Киевской, воздвигнутой на месте победы русских войск над союзниками греческого царя - печенегами, донесла портретные изображения семьи ктитора собора, Кагана(Царя) Руси Ярослава Мудрого.

Здесь, вопреки никонианским титулярникам и средневековым миниатюрам, Ярослав Владимирович изображен по-римски выбритым, но с прической, напоминающей (фреска сильно пострадала при варварской синодальной «реставрации» ХIХ в.; отретушированное изображение см.: Замалеев, Зоц «Мыслители Киевской Руси», Киев, 1981 и др.изд.) «кружок» донских и яицких казаков.

Казаки Великороссии, в отличье от малороссийских, сохранили такой фрагмент быта Древней Руси, как искусство исполнения былин, уже ХIII – ХIV веке бытовавшее лишь среди новгородцев [С.Дмитриева «Геогграфическое распространение былин», 1975, с.38 и дал.], и мы вправе считать, что великорусские казачьи традиции (традиции этнических казаков - не Биробиджанского казачьего войска, созданного ВВП в РФ!), воспринявшие культуру новгородских эмигрантов ХV века (в частности, предков Ермака), впитали обычаи наших древнерусских предков, потерянные на своей новгородской родине, после ее завоевания москвичами.

Киевские фрески конца 1030-х г.г. выполнены очень консервативно, удержав остатки античной техники, исчезнувшей в византийской иконописи. Изредка подобное встречается и в иных в домонгольских росписях (напр., в западных вратах Богородице-Рождественской церкви Суздаля). Фигура Богоматери Оранты в конхе основной главы Софийского собора -

резко выделяется, среди привычных ныне, во-первых, отсутствием Богомладенца, во-вторых, необычностью своих пропорций, противоположных спиритуалистически вытянутым фигурам Девы Марии в православной традиции. Изображенная, лишенная эроса в чертах лица (чего отнюдь не чуждается иконография Богоматери), снабженная атлетической фигурой, словно упирается мощными ногами в землю для удара небесным копьем.

Древнегреческая живопись не сохранилась в первоисточнике. Но, по вполне убедительным гипотезам, таинственный живописец, взяв как шаблон позу молящейся Девы Марии, ее византийское облачение, сопроводив приличествующей цитатой из Псалтыри, во главу кафедрального собора града Киева вознес одно из последних в истории изображений девы Афины Паллады, богини мудрости (софии). Так мы узнаем античный лик Афины Промахос («Передового бойца»), утраченный на своей родине, но воссозданный в Древнем Киеве.

В центральном нефе пространства собора, к нам в четверть оборота обращаются взоры двух миловидных, уже пользующихся косметикой девушек и двух девочек, с еще не оформившимися чертами лица, – великокняжеских дочерей Елизаветы, Анны, Настасьи. Младшая, чье имя забыто хрониками и помянниками, известна только из этой фрески. 

Высота ль, высота поднебесная! Глубота, глубота, Океан-море… –

песнь корабельщиков, из оперы о новгородском барде и путешественнике Садке, русском Орфее и русском Одиссее, не изобреталась композитором и либреттистом. В.И.Бельский и Н.А.Римский-Корсаков здесь буквально воспроизвели древний источник.

Этими нотированными строками (парафраз «Слова о расслабленном» св.Кирилла Туровского, современника новгородского богатого (сверхбогатого!) гостя ХII века Сотко Сытинича) открывается сборник песней другого русского артиста - литейного мастера с заводов Демидовых, Кириллы Даниловича Данилова. Потомок светских артистов – гудцов, так наименованных по названию смычкового инструмента («Стоглавом» именуемых по-гречески скоморохами, а Рязанской Кормчей 1284 г. по-немецки шпильманами), сосланных в Сибирь Романовыми, Кирша сберег нам образцы светского профессионального искусства Руси.

Здесь им был сохранен книжный, церковно-поэтический зачин «истории» - как звались эпические номера в ХVII в. - сватовства Соловья Будимировича, утраченный вариантами, записывавшимися в мужицкой среде поморов и сибиряков. Популярнейшая в прошлом - далеко за пределами Русского Севера, как свидетельствует письмо Оршанского старосты Кмиты (ХVI век), помянувшего Соловья Будимировича в одном контексте с Ильей Муромцем (Моровийцем), интрига былины - к ХIХ веку была забыта, сохраненная сборником «Древних российских стихотворений», писанных с голоса Кирши.

Из-за моря, моря синего, из Лукоморья зеленого, от славного города Леденца, от того-де царя ведь заморского… -

стилизуя свадебную символику, рисуя героя богатым купцом, песнь очень конкретно указывает путь Соловья в Киев. Былинный славный Леденец – это Венеция. Лукоморьем в «Хождении» черниговского игумена Даниила, путешествовавшего по Палестине в первые годы ХII в., названы берега Эгейского моря, как и берега Адриатики - в нач. ХI в. принадлежавшие Греческому царю.

Оному царю служил Гаральд Жестокий, добывая сокровища и славу, положенные при сватовстве к старшей дочери «скупого конунга Ярислейфа» (как прозван Ярослав в исландских сагах). И герой былины был академиком Б.А.Рыбаковым идентифицирован, как знаменитый норвежский королевич ХI века, первый, известный по дошедшим авторским стихам, лирический поэт Средневековой Европы.

Изгнанный в 1030 г. из отечества, Гаральд приехал в Новгород, где тогда стоял двор Ярослава Мудрого – потерявшего Левобережье Днепра в войне с Мстиславом Владимировичем, ставленником хазар [Л.Гумилев «Древ.Русь и Вел.степь», 2001, гл. 75-я], и побаивавшегося до смерти в 1036 г. Мстислава переезжать в Киев. Он поступил на службу к Русскому князю. Сохранились 16 вис (лирических строф) Гаральда, посвященных Елизавете Ярославне, описывавших его подвиги и страдания, неизменно оканчиваясь рефреном: «Русская княжна с золотыми волосами мной пренебрегает». В народной поэтике северных стран рыжими полагались русалки (девы, давшие имя стране Русь), и рефрен надо понимать: «Сама присушила меня, и мною же помыкаешь!».

Взяв у Ярослава подорожную, около 1036 г. за славой и фортуной Гардрад поехал в Византию (вербовка греками наемников осуществлялась через киевского князя) [см. С.Гедеонов «Варяги и Русь», 2004]. Он участвовал в кампаниях императорского флота на Средиземном море, обретя богатство - отсылая дары любезной, затем получил назначение командира столичной стражи – корпуса «варангов», стоявшего в Константинополе. Здесь королевич был арестован при свержении греками Пафлагонской династии. «Довольно подробно в источниках рассказано о восстании в Константинополе в апреле 1042 г. Его причиной был усилившийся налоговый гнет, а также произвол чиновников, родственников и приближенных императоров Михаила IV и Михаила V. Поводом к восстанию послужила попытка Михаила …сослать свою названную мать, императрицу Зою. Против василевса поднялся почти весь город. Ни гибель многих сотен восставших от руки воинов императорской гвардии и дворцовой стражи, ни возвращение Зои не погасили возмущения горожан, пока они не взяли дворец и не уничтожили податные списки, пока Михаил V не бежал в Студийский монастырь и «законные императрицы» Зоя и Феодора не были возвращены на престол. Михаила, схваченного в Студии, ослепили» [Г.Литаврин «Как жили византийцы», 1974, с.113]. Вскоре он умер.

Брошенный в императорский зиндан, Гаральд Гардрад бежал на Русь, внезапно объявившись в Киеве [В.Пашуто «Внеш.политика Древ.Руси», 1968, с.79], где - согласно К.Д.Данилову - готовились выдавать Запаву (читай, Елизавету) за более престижного жениха. В исполнении Кирши, оный, усыпивший киевлян рассказами о промотавшемся и брошенном за морем в каменный мешок Соловье, обрел прозвище «голого щапа [щапъ – щеголь] Давыда Попова» - тёзки приказчика Демидовых, с которым, как видно из переписки Прокофия Демидова, Кирша не ладил. Как и подобает жениху на свадьбе, Соловей явился в самый драматический момент, когда любезную выдавали за немилого, расстроив планы Киевского князя и княгини (по утвердившемуся в ХV в. шаблону носящих имена Владимира и Апраксы). И

Говорила Запава таково слово голому щапу Давыду Попову: «Здравствуй, «Женимшись, да не с кем спать»..!»

Так скандинавы узнали сюжет сказки «Голый король».

Строгая историческая канва гласит, что «православный майдан», созванный в греческой столице порнозвездой византийского истеблишмента – царицей Зоей (племянница Василия Болгаробойцы, армянка, подобно Юлии Тимошенко), которой грозило заключение в монастырь, возглавленный вельможей Константином Мономахом и низвергший кесаря, резня русских гостей в Царьграде, на Руси, особенно в Новгороде, «поняты» не были. В 1042-1045 г.г. между Русью и Византией шла война, о которой после воцарения над Русью в 1113 г. Владимира Всеволодовича Мономаха - сына царевны Настасьи, племянницы Константина, - постарались забыть.

"Убийство русского посла ("знатного скифа") легко могло стать «предлогом войны»; быть может, и расформирование русско-варяжского корпуса, приведшее к тайному бегству Гаральда Гардрада, и нарушение прав купечества и даже разграбление пристани и складов русского монастыря на Афоне предшествовали походу", - отмечает В.Т.Пашуто. Акции против похолопившихся, как сочли греки, руссов (пошедших в рабы византийского бога и византийского василевса), встретили ответ еще до войны на Черном море. Много русских служило в византийской армии и флоте, базировавшихся на Апеннинском п-ве. Здесь против выдвиженца бюрократии, дворцовых евнухов и православного духовенства Константина выступил популярный в войсках стратиг Григорий Маниак. Он переправился на Балканский п-в, двинувшись к столице, и уже выиграл битву с приверженцами «благочестивой царицы Зои» (как именовали свой символ греки), когда гибель от случайной(?) стрелы прервала его движение на Босфор.

Из летописей, цензурировавшихся Православной церковью, кроме назидательного рассказа о неудаче похода на Царьград в 1043 г. дофина Руси – Владимира Ярославича <строитель Софии Новгородской; скоропостижно скончался в Новгороде, вместе с женой, перед смертью отца>, родоначальника Галицких князей, известия о войне руссов с православными в 1041-1045 г.г. изъяты.

«Сказание о князьях Владимирских», в отличье от летописцев, грекам не холопствовало, но оно приписало Владимиру Киевскому - предку князей Владимирских - славу его родственника, Новгородского князя, родоначальника Галицких князей, дезориентировав историков.

Оно дошло в рукописях от ХVI в., каковой и объявляется веком его составления. Но не сложно убедиться, что его сюжет был знаком уже «Слову о погибели Русской земли», надежно датируемому февралем 1238 г.. Его автор восклицает, перечисляя данников, покорных «…Всеволоду, отцю его Юрью, князю кыевьскому, деду его Володимеру, которымъ-то половоци дети своя полошаху в колыбели. А литва из болота на светъ не выникываху, а угры твердяху каменные городы железными вороты, абы на них великыи Володимеръ тамо не въехалъ, а немци радовахуся, далече будуче за Синимъ моремъ. Буртаси, черемиси, вяда и моръдва бортъничаху на князя великого Володимера, и жюръ Мануилъ цесарегородскыи, опасъ имея, поне и великыя дары посылаша к нему, абы под нимъ великыи князь Володимеръ Цесарягорода не взял». Император Мануил Комнин царствовал в 1143 – 1180 г.г., после смерти Владимира Мономаха, этого не мог не знать автор «Слова…», его младший современник! Современником Владимира Мономаха был Алексей Комнин (+ 1118). Кюр-Мануил был современником Владимира (Дмитрия) Мстиславича Владимир-Волынского – младшего сына Мстислава Великого (от Любавы, дочери посадника Дмитра Завидовича), посаженного на Киевский стол в 1172 г. сюзереном - Андреем Боголюбским и галицкими боярами Чагровичами (друзьями полюбовницы Ярослава Осмомысла - Настасьи), но подозрительно быстро умершего. Разумеется, этот ничтожный наемник не мог претендовать на подобные лавры, способный лишь получать их по своему новгородско-галицкому наследству, и мы видим, что «Слово…» 1238 г. цитировало славу 1172 года (видимо, записанную, иначе кто будет держать в памяти лицемерный панегирик ничтожному герою), опиравшуюся на более древний источник. Последовательность «Всеволоду, отцю его Юрью, князю кыевьскому, деду его Володимеру» описывала в первоисточнике - не Всеволода Большое Гнездо, Юрия Долгорукого и Владимира Мономаха, как реконструируют историки, но Владимира Святого, Юрия (Георгия)-Ярослава Мудрого и Всеволода Ярославича, отца Владимира Мономаха. Упоминание половцев здесь было анахронизмом, в протографе должны были называться печенеги. «Владимир Великий» здесь – был не сын, а брат Всеволода, князь Владимир Ярославич, княживший «за Синим морем» в Новгороде, владея землями Поволжья (черемисы и мордвы), чьи дети-изгои отвоевали Галицкую землю, граничащую с Венгрией.

От войны 1042-1045 г.г. доныне остаются трофеи – реликвии ХI в., привезенные новгородцами из греческих владений, в т.ч. медные врата в Рождественском приделе Софийского собора [см. В.Брюсова «Русско-византийские отношения…»\ Вопросы истории, №3, 1972]. Надпись середины ХI века в претории Корсуня говорит о восстановлении стратигом крепостных ворот, как можно понять, увезенных в Новгород [см. там же]. Лишь новгородские церковные хроники, вкупе с киевским синодиком Выдубицкого монастыря (фамильной обители Всеволодовичей) – ведшимся до разорения Киева в 1240 г., запомнили имя матери Владимира Мономаха - Настасьи Цареградской (другого «военного трофея»), - столичные летописцы-греки «забыли» его. Эпос же Новгорода пополнился Сказанием о Холопьей войне, чьи персонажи завладели боярынями, в годы, когда их господа осаждали греческие крепости [там же].

Именно тогда Гаральд является на Руси вновь, отличившись в войне Киевского конунга с греками, получив руку «княжны с золотыми волосами». Грузинская хроника «Картлис цховреба» сообщает, как около 1043 г. флот с 3 тысячами «варангов» (так звались стражники расформированного константинопольского корпуса) вошел в реку Риони, ударив по послужильцу византийских «майданщиков» - грузинскому царю Баграту IV.

***

Оставив молодую жену на Руси, Гаральд направился добывать свое королевство, и теперь Елизавета слала другу богатые дары, из своего приданого.

Тесть Ярослава добился своего, став в 1047 г. Гаральдом III Норвежским, но не остановился на этом. С пресечением в 1066 г. Саксонской династии, он заявил претензию на Английский трон. Собрав воинов, взяв с собой жену, король отплыл в новую экспедицию. Это был последний в истории поход викингов!

Операция была сложна – на Лондон претендовал и Вильгельм Нормандский, княживший гораздо ближе к цели. На «промежуточной станции», созданной норвежцами на Шетландских островах, осталась со своими дружинниками Елизавета, а Гаральд и воевода Тостиг, спускаясь к югу - поближе к Темзе, высадились на Британском острове возле Йорка. Выиграв у хозяев первую битву, они уже шли принимать капитуляцию города, оставив на кораблях доспехи, как из глубин острова 25 сентября показался с англо-саксонским ополчением и конной дружиной Гаральд, сын Гудвина, избранный на королевство самими англами.

Сымпровизировав последнее стихотворение, Гардрад взял свою скандинавскую двоеручную секиру и устремился на врага во главе норвежцев. Зарубить его не смогли, его поразила стрела, пущенная со спины, когда король не видел выстрела… Потери англо-саксов были столь велики, что спустя три дня всё войско их погибло в бою, когда при Гастингсе встретилось с французами, переправившимися из Нормандии.

А Елизавета, отбыв траур, не смотря на разрыв связей с родиной, - где разыгрывается война между Изяславом Ярославичем, Всеславом Брячиславичем, Святославом Ярославичем, Володарем и Васильком Ростиславичами (внуками Новгородского князя), - и не глядя на свои полвека, вышла замуж за Датского принца.

О судьбе Анны Ярославны известно многое. Французский историк XVII в. Ф. де Мезере по имевшимся тогда хроникам (чьи рукописи уничтожили в XVIII в. революционеры) писал, что до Генриха I «дошла слава принцессы Анны, дочери короля России (ныне Московии), и он был очарован рассказом о ее совершенствах». Страстью интересы нищего и бездетного короля не исчерпывались, но хроники здесь не лукавили. Меж запечатленных софийской фрескою девушек, наиболее миловидна вторая (ей же принадлежит самый волевой и страстный подбородок), ее отметил и церковный фрескописец - развернув больше сестер, до классического полуоборота.

Добился король своего лишь в 1048 г.. Варвары, по свидетельству Тацита, ставившего их в пример средиземноморским народам, не спешили брачить детей. Ярослав, выслушав в 1043 г. франкского посланника, долго взвешивал, оценивая предложение Германского короля («альтернативного» Константину претендента на императорскую должность). Наконец, весной 1051 г. в Париж въехал свадебный поезд Ярославны. …Мы судим об этой истории по советскому кинофильму, тенденциозно-антирусскому, клеветническому, подобно «Андрею Рублеву». «В какую варварскую страну ты меня послал?! Здесь жилища мрачны, церкви безобразны, нравы ужасны!» - а так гласило письмо, посланное молодой королевой отцу.

Грамота была среди французской знати выдающимся преимуществом Анны Ярославны, единственной, собственноручно ставившей подпись на документах (известны ее параллельные латинская и кириллическая подписи: «регина Анна», - очень четким, выработанным уставом). Грамотность делала ее положение крайне выгодным: хитро<…>ые прелаты, внушавшие пастве, простодушным неграмотным феодалам, что богословие это тайная наука и мирянам не подобает знать «служебные инструкции» своих духовников, не могли так же задурить голову образованной русской княжне, владевшей латынью. И папа Николай II почтительно писал королеве: «Слух о ваших добродетелях, восхитительная дева, дошел до наших ушей, и с великой радостью слышим мы, что вы выполняете в этом очень христианском государстве свои королевские обязанности с похвальным рвением и замечательным умом».

Похоронив в 1060 г. короля, в 1062 Анна вышла замуж вторично – симулировав свое «похищение» графом Раулем Валуа, как этого и требовал русский, а также и раннесредневековый западноевропейский свадебный чин, венчавшись в графской церкви (неподвластной ватиканской субординативной дисциплине). Феодал был уже женат, и брак не признала Католическая церковь, однако, их дети унаследовали положение отца, а внуки были среди организаторов первых Крестовых походов. С новым мужем Анна бывала в свите сына - короля Филиппа I, продолжая скреплять своей подписью его указы.

По смерти в 1073 г. Рауля, Анна Ярославна окончательно возвратилась к королевскому двору, ее последняя грамота датирована 1075 годом. Надпись на статуе ее в Санлисском замке, резиденции вдовствующей королевы, любимой ею за «царствующий там благорастворенный воздух и за прекрасную охоту», сообщает что «Анна возвратилась на землю своих предков».

В то время, после гибели ее брата Святослава – в 1076 г. «залеченного» на операционном столе в Киеве (при простенькой операции удаления шейного желвака), на Руси разгорелась война между вдовствующей вел.княгиней – немецкой княжной Одой Майсенской (мать родоначальника Муромских князей), ее взрослыми пасынками, включая знаменитого («горящего славой») Олега Гориславича, и их двоюродным братом Борисом Вячеславичем Смоленским - с одной стороны, Изяславом и Всеволодом Ярославичами, их сыновьями Святополком, Владимиром и Ростиславом – с другой. Законным наследником Киевского стола – Каганом (царем Руси) автору «Слова о полку Игореве» (Бояну и Ходыне в его цитате) виделся Олег Черниговский: «рек<ли> Боянъ и Ходына, Святославля песнотворца стараго времени Ярославля: Ольгова коганя хОти!..»

Среди военных бедствий <Всеволода поддерживали хазары и византийцы, Изяслава - поляки, Черниговских княжичей – половцы> возвращение сестры и тетки бившихся за Киев князей, приехавшей из отпавшей в латинскую схизму страны - сурово осуждаемой греческим духовенством, было незамечено княжескими летописцами и проигнорировано летописями митрополии. Можно думать, Анна не была на стороне Всеволода - ставленника византийцев, поскольку именно он завладел Киевом после битвы 1078 г. на Нежатиной Ниве, где погибли Изяслав Ярославич и Борис Вячеславич («Бориса же Вячеславича слава на судъ приведе, и на Канину зелену паполому постла, за обиду Олгову, храбра и млада князя. Съ тоя же Каялы Святоплъкъ полелея отца своего междю угорьскими иноходьцы ко святеи Софии къ Киеву»).

Анастасия Ярославна, в семье мужа получившая имя Агмунды (смена имени при замужестве в те века практиковалась), в 1046 г. была выдана за Венгерского короля Андраша I. С ее деятельностью связывается основание монастырей в Тормове и Вышеграде. Но известно о ней мало. Приняв участие в борьбе сына - Каломана I с королем Белой I, вдовствующая королева бежала в Германию, где следы ее теряются. Но это уже другая история…

Р.Жданович

*) «Прусий, брат кесаря Августа», якобы мифический, это, на самом деле, царевич Прусиан – сын Болгарского царя Ивана(Святослава)-Владислава, видимо, родственник св.Ольги – Болгарской царевны, подлинное происхождение которой было сокрыто завладевшими Русью греческими архиереями… (прим.авт.).
 

 

Перепечатка материалов разрешена. Ссылка на газету и сайт обязательна.
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов.