ZRD.SPB.RU

ИНТЕРЕСЫ НАЦИИ - ПРЕВЫШЕ ВСЕГО! 

 

ВЫХОДИТ С АПРЕЛЯ 1991г.

 

ВСЕРОССИЙСКАЯ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ГАЗЕТА

 

Божество арийских волхвов

 Из книги (гл. 6-я)

Открытия отечественных исследователей

На материалах славянских языков, этнографических наблюдениях и данных, почерпнутых из известий иностранцев, писавших о славянах в глубокой древности, славянские космологические представления были реконструированы забытым ныне ученым Викентием Васильевичем Макушевым [см. Владыко, 1981]. Сын великорусского чиновника и польской шляхтенки, родившийся в Бресте-Литовском, он с детства оказался полиязычен и поликультурен, пополнив образование на историко-филологическом факультете Петербургского университета, где был учеником И.И. Срезневского. Еще студентом им было проделано капитальное исследование, изданное в 1861 г. и удостоенное золотой университетской медали: «Сказания иностранцев VI—Х в. о быте и нравах славян». Идя по стопам диссертации, созданной учителем [Срезневский, 1846], он обобщил те «внешние» известия — не только о духовной, но и о материальной жизни славян, что существовали к 1850-м годам.

Как видим, систематика исследования отечества по иностранным источникам, ставшая темой диссертации министра культуры РФ и вызвавшая обвинения в плагиате с иных диссертаций 2000-х гг. Социо-гуманитарного института в Москве (по проверке текста реферата — описания темы диссертации…), на самом деле зародилась полтора века назад.

Мы будем опираться именно на этот источник, а не на сочинения христианских шовинистов Е. Аничкова и М. Гальковского, созданные полвека спустя, тенденциозные, гораздо менее добросовестные, узкие и в мышлении, и в источниковой базе. Отметим, что к близким, хотя не столь революционным, выводам приходил Ф.И. Буслаев, а в конце ХIХ века их повторял, вероятно независимо (ввиду провинциализма малороссийской науки того времени), А.А. Потебня [см. Потебня, 1989, ч. 2], но опираюсь я на исследование Макушева, как по преимуществу источниковедческое и более насыщенное информацией.

<…>

«В конечном счете из связанных с огнем религиозных представлений и ритуала древнеиранских и древнеиндийских народов рисуется понимание огня как основного элемента мира, всеобъемлющего и вездесущего, даже первоэлемента, исходного в создании вселенной. …Такое понимание стихии огня, восходящее, судя по наличию его следов у разных индоевропейских народов, к периоду его единства, было практически утрачено в <древне->греческой религии, сохранившись лишь в виде рудиментарных мотивов, связанных с Гестией (ее первородство). Оно возродилось в некоторых философских системах Греции, причем, как иногда полагают, не без иранского влияния. Кроме общеизвестных построений Гераклита Эфесского, толковавшего огонь как первовещество, заслуживает внимания псевдоэтимологическое рассуждение Платона, возводящего имя Гестии к понятию OYSIA — «сущность вещей». Этот пассаж интересен указанием на то, что философское толкование огня как первоэлемента связывалось с той же Гестией», — так пишет Дмитрий Сергеевич Раевский [Раевский, 1977, с. 92; там же, прим.]. Он отмечает, что литература классической Эллады, дошедшая доныне в средневековых списках и археологических античных папирусах, сохраняет элементы идеологии и даже простого антуража — древнейшей эпохи. Она сохраняла их даже после того, когда в государственном культе греческих полисов, широко известных из советской поп-историографии, со становлением рабовладельческой демократии Гестия была исключена из числа олимпийцев, замещенная плебейским Дионисом [Лукач, 1984, с. 139].

«Плоть» — это слово того же корня, что и «пламя», она противопоставляется в наших языках не «духу», но тлену (тени). Не так называемые «духи» предков, но «огонь — это олицетворение предков рода и тем самым кровного родства» [Поршнев, 1955, с. 27]. Ведь слово «жизнь» («живот») образуемо тем же корнем, что и слова «жерло» («горло»), «жито», «жертва» («жратва»), «живчик» («кадык» — область, где обитает душа), ЖАР, — и не имеет отношения к актам дуновения нашего дыхательного аппарата. Это же значение имеет сакральное понятие золота (злата), неся тот же корень, что и слово «глотка», «глотать» [Буслаев, 2012, с. 11]. Понятие об этом восходит еще даже в дочеловеческую — в неандертальскую древность, когда северные палеоантропы хоронили своих до срока, в детстве скончавшихся собратьев под кострищами очагов, окружая кругами черепов горных баранов, засыпая могилу красной охрой; полагая жизнь покойников с досмертным теплом отлетевшей через дымоход, должной воскреснуть в том же месте [Окладников, 1952].

***

Чтимый славянами бог, по свидетельству Дитмара (ранее 1018 года), именовался Сварожичем [Буслаев, 2012, с. 48].

По ходу времени безличный кронос порождает Свет, подобно своему источнику, Сварогу, понятийно подразделявшийся на небесный — «философский» огонь и огонь физический [Макушев, 1861, с. 72]. Представить это трехличное божество «семьею», как якобы ОБЯЗАНЫ были представлять божество язычники (по россказням обличителей неоязычества), невозможно, поскольку Сварог асексуален, а равно огненная природа Сварожичей определяется как мужская и как женская половины лишь условно. Как сообщала хорутанская сказка, дочери царя выходят за Ветра, Солнце и Месяца, причем за последнего — старшая [Буслаев, 1861, т. 1, с. 338].

Два Сварожича: огонь «философский» — Солнце — русский Дажьбог (балтийский Свентовит) и брат Солнца — огонь «проявленный», поражающий. Как сообщал обличавший древних «неоязычников» сборник, «огневи молются, зовут его Сварожичем» [Востоков, 1842, с. 228]. Именно он в дальнейшем стал Перуном [Макушев, 1861, с. 88]. Парностью, двойственностью искры и Солнца, Перуна и Дажьбога дифференцировался в древнерусской религии огонь [там же].

Но Перун лишь отделяется от Вечного Времени, причем занято им было положение, вторичное перед Дажьбогом, что видно по его описательному наименованию (от «перати-» — «бить»). Первое же имя в своем корне хранит древнее имя Неба и Солнца — День (древ.-герм. Dag, лат. Deus, кельт. Dis, греч. Дий, инд. Дева, древ.-иранск. Дайво) [там же, с. 73], — божества, «владеющего светлогривым конем» [Фаминцын, 1995, с. 143]. Современное русское Небо (ср. сканд. Небельхейм — «Туманная Страна») — наименование вторичное, прежде солнечная небесная Явь звалась Днем, как тогда произносилось, Дажь-богом [Макушев, 1861, с. 73].

«Слово о полку Игореве» донесло определение русичей как «Дажьбожьих внуков». В нем оно носит частный характер, Дажьбожьим внуком зовется Олег Гориславич (сын Солнца) — Олег Святославич Черниговский. Но что это не измышления поэта, удостоверяет малороссийский грамматик ХVII века Памва Берында. В словарной статье, никак не связанной с язычеством, он, походя, комментирует языческое суеверие: «Дед — старец, уменьшительно же — дидко, старчик, а не Дедко, сице бо нецыи обыкоша диавола именовати» [Буслаев, 2012, с. 49]. Дьяволом именовали бога язычников, здесь — Деда (с сохранением древнерусского екающего произношения, против икающего малороссийского), кем являлся, согласно сентенции «Слова…», Дажьбог. О нем и поднесь поются песни с припевом: «Дедъ-Ладо!» [Соловьев, 1959, т. 1, с. 110]. Выдаваемый за божка супружества, на самом деле Ладо — это «Бог вообще»!

Отождествление Рода с персоною деда, предка во втором колене, отразилось в обычае нарекать внуков дедовым именем. Отцовское имя давать сыну, кроме случаев смерти отца прежде рождения, избегали. По каким-то причинам младший брат Александра Невского — Ярослав, сын великого князя Ярослава Всеволодовича, получил это славянское имя при жизни отца. И в летописях, в каталогах выживших сыновей Ярослава (особенно часты они в рассказах о татарских вторжениях), его именуют христианским именем Афанасий. После смерти в 1246 году Ярослава Всеволодовича — Афанасий со страниц летописей пропадает, на них является Ярослав Ярославич (основатель фамилии Тверских князей).

Род и был, собственно, «богом», которому возносили молитву, от индоарийского Бхага — имени слепого божества судьбы, раздаривателя земных благ [Тревер, 1940, с. 75]. Это имя происходит от арийского «бхадж» — «делить» [Буслаев, 2012, с. 122]. Сохранилось диалектное имя огня — «багач» [Макушев, 1861, с. 78]. Глоссируя славянскую речь, византийский полководец Кекавмен пишет: «…Воистину, богатый — бог для бедного, ибо он ему благодетельствует, поэтому и болгары называют имущего: богатый, что значит богоподобный» [«Македония…», 1980, с. 23]. В Малороссии огонь так и звали: «Богачь — огонь, сын бога» [Срезневский, 1846, с. 27], в смысле — Неба. Название дня 25 декабря у болгар — Божич [Державин, 1945, т. 1, с. 135], а имя каравая рождественского культового хлеба — «божик» [Десницкая, 1984, с. 336—338].

Крайне информативна клятва, скреплявшая договор Святослава Великого с византийцами, внесенный в летопись: «…Да имеемъ клятву от Бога, и въ негоже веруемъ, в Перуна, и въ Волоса, скотья Бога, да будемъ золоти [разночтение: колоты] яко золото, и своемъ оружьемъ да иссечени будемъ» [ПСРЛ, т. 1, с. 74]. Указание важно сугубо, поскольку в ПВЛ летописец-грек договоры цитирует по константинопольским экземплярам [Никитин, 2003].

Изощренные имперские дипломаты знали, как сформулировать клятву, авторитетную для язычника, лишив его уловок, позволявших сложить с себя обязательства [Гедеонов, 2004, с. 81]. Эти византийские документы — суть гораздо более авторитетные источники по славянскому язычеству, нежели измышления церковников. Они показывают, сколь далеки от действительности псевдонаучные утверждения века сего, связующие «Велеса, скотьего бога» с подводным миром [например: Топоров, 1986], порожденные идеями Моргана/Энгельса о «культе плодородия», наблюдавшемся лишь у азиатских племен. Лишь относительно недавно со «скотом» стали отождествлять домашних животных. В прошлом так звалось богатство — деньги [Гедеонов, 2004, с. 76], именно так его понимает Лаврентьевская летопись. Например, в той же части летописи, под 1018 г.: «Ярославу же прибегшю Новугороду и хотяше бежати за море. И посадникъ Коснятинъ, сынъ Добрынь, <с> Новгородьци рассекоша лодье Ярославле, рекуще: Хочемъ ся и еще бити съ Болеславомъ и съ Святополкомь! <И> начаша скотъ събирати: от мужа по 4 куны, а отъ старостъ по 10 гривенъ, а отъ бояръ по 18» [ПСРЛ, 1, с. 144]. Радзивилловская летопись 1212 года в двух списках 1480-х гг. (с общего протографа ХIV в.) понимание фразы теряет, в ней написано «скотъ братиа» [там же, разночтения]. Ипатьевская (список 1410-х гг.) еще хранила его: «Начаша скотъ брати от мужа по четыри куны, а от старостъ по 10 гривенъ, а от бояръ по осмидесять гривенъ, приведоша варягы и вьдаша имъ скотъ, и совькупиша Ярославъ воя многи» [там же, т. 2, с. 131—132]. «Владимирский летописец» (списки 1550-х гг. с протографа 1520-х) переводит на современную себе лексику: «дань брати» [там же, т. 30, с. 62].

В клятве Святослава по Лаврентьевской и Ипатьевской летописи в имени «Велеса, скотьего бога», скотом именовалось золото. Ф.И. Буслаев истолковывает прокламируемую клятвой казнь — от свидетельствующих мировую атрибутов Перуна и Велеса — как посечение от оружия и как сожжение (прокалывание солнечными стрелами) от небесного огня [Буслаев, 2012, с. 13]. Велий бог (Велес) — это, оказывается, ипостась самого Неба-Солнца [Срезневский, 1846 а), с. 51], аналог Вотана, бога поэзии, чье имя В.В. Иванов этимологизировал как Вития. Из золота же отливались идолы Радегаста у западных славян [Макушев, 1861, с. 89], не знавших русского имени (прозвища) Велеса. Но он, если вспомнить легенду о Младе, известную по одноименной опере, действительно карал за разнообразные обманы.

Семик не случайно день русалок, чье тождество с вилами, а тех с германскими валькириями, служительницами Вотана-Велеса, владыки смерти, как и с галльскими феями, доказано [Буслаев, 1861, т. 1, с. 231—242]. Справлялся он в седьмую седмицу по Воскресении, но не в неделю (воскресенье), а в четверг — в день Перуна. Появляются русалки (как упоминает «Стоглав») тоже в четверг — на Страстной седмице, когда полагалось жечь солому и выкликать мертвых. Именуя вещего барда Бояна «Велесовым внуком», автор «Слова о полку Игореве» в действительности возносит его к эллинскому богу Аполлону, царствовавшему в стране гипербореев, покровителю академических искусств! Аполлона московские книжники действительно отождествляли как с Перуном, так и с Велесом [см. Милютенко, 2008, с. 190]. Золото, напомним, содержит тот же корень, что и слова «жечь», «жар», «жажда»; если «горло» сохранило древнее звучание, то слово «ожерелье» — смягчилось сообразно имени материала.

Богатство, как и человеческая плоть, созидаемая при совокуплении, ассоциировались с огнем, а не с земляным (подземным) царством Плутона, как было в перенятых греками ближневосточных суевериях, в ХХ веке приписанных нашим предкам!

Христианский святой Витт в славянской средневековой натурфилософии перенял себе дела и функции древнейшего божества, бога-Рода [Макушев, 1861, с. 73]. Имя же этого бога-Дня в разных славянских странах употреблялось разное, что вводит доныне в заблуждение. Среди племен гаволян (лютичей) он был Радегастом (здесь же известен топоним Радогощь). На Рюгене (остров Буян отечественных сказок) [Азбелев, 2010, с. 608] он звался Свентовитом (в весенней своей ипостаси Яровитом); на Руси, как говорилось, Дажьбогом, сохранив архаическое значение термина. «Следов героического элемента, так сильно развивающего антропоморфизм, мы не встречаем у наших славян — знак, что между ними не образовывались завоевательные дружины под начальством вождей-героев и что переселения их совершались в родовой, а не в дружинной форме» [Соловьев, 1959, т. 1, с. 109—110]. Русичи, восточные славяне — поклонялись богу-Дню как стихии, в отличье от балтийских славян, которые персонифицировали его, были антропоморфистами, вырубая из дерева статуи божества [Макушев, 1861, с. 90—91]. При этом они отнюдь не полагали, что в рукотворной статуи хранится некий «дух», эта часто приписываемая нашим предкам глупость на самом деле вполне семитское суеверие [Тураев, 1936, т. 2, с. 13—14]. Она распространяется с христианизацией — когда к иконе начинают относиться не как к образу, а как к фетишу. «Когда христианские мореплаватели, поклонявшиеся дома Иисусу Христу, Богородице и святым на холстах своих великих мастеров, ознакомились с чурбанами… дикарей, они дали им имя feitico, т.е. facticus (deus), «деланного (бога)», именно потому что данное племя, по их мнению (правильному или нет, все равно), видело в таком чурбане не изображение или символ существующего вне его и независимо от него божества, а само божество. Ведь в противном случае пришлось бы назвать фетишистами и самих христиан, притом не только католиков и православных, но и протестантов, признающих Распятие священным, т.е. само слово «фетишизм» потеряло бы всякую терминологическую ценность, сохраняя лишь бранную.

Теперь я спрошу: имеем ли мы малейшее право предполагать, что для царя Миноса или его подданных лабрия была не символом Зевса-Громовержца, а самостоятельным божеством и что каменотес, высекавший этот топор, или любой человек, выцарапывавший его начертание на стене, считал себя «делающим бога»? Очевидно, немой памятник как таковой ничего не может нам рассказать, как к нему относились. …Судить приходится по аналогии более поздних времен, т.е. от «фетишизма» перейти к идолопоклонству. И тут дело совершенно ясно, уже начиная с Гомера. Когда Зевс дарует Фетиде исполнение ее просьбы, когда Афина воодушевляет Диомеда, когда Аполлон охраняет Гектора — что это, самовольно ли движущиеся небесные боги или их сделанные человеческой рукою кумиры? И спрашивать нечего. Тем более что кумиров ахейская эпоха, представляемая Гомером, даже и не знает. …Многотысячная толпа афинян следит в театре за «Орестеей» Эсхила; она видит, как преследуемый Эриниями герой сидит на Акрополе, обнимая своими руками КУМИР Паллады; вслед за тем к нему спускается САМА Паллада, становясь, таким образом, рядом со своим кумиром. Достаточно ли ясно этим сказано, что кумир — лишь изображение божества, а не само божество
?» [Зелинский, 2003, с. 72].
 

 

Перепечатка материалов разрешена. Ссылка на газету и сайт обязательна.
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов.