ZRD.SPB.RU

ИНТЕРЕСЫ НАЦИИ - ПРЕВЫШЕ ВСЕГО! 

 

ВЫХОДИТ С АПРЕЛЯ 1991г.

 

ВСЕРОССИЙСКАЯ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ГАЗЕТА

 

Куликовская битва и традиции русской художественной словесности…
Книга для учащихся и учителей с тиражом 500 экз."
(О книге С.Н.Азбелева «Куликовская победа в народной памяти»)

Серия «Studiorum Slavicorum Orbis» основана в 2011 году и ранее выпустила лишь одно издание – толстую, обстоятельную и «по академически» скучную для неспециалистов книгу А.В.Майорова (публикатора Татищевского списка Новгородской I летописи) «Русь, Византия и Зап.Европа» - тиражом 1 тыс.экз.. Издательство «Дмитрий Буланин» (созданное одним из сотрудников Пушкинского Дома с «технической» целью - переносить на бумагу рукописи, издание которых субсидируется государством, здесь – Федеральным агентством печати) не обременило себя работой над той рукописью - при должной подготовке способной стать коммерчески привлекательной книгой, ибо в ней исследовались историко-детективные темы: происхождения «проекта Романа Галицкого», его биографии (в частности, эпизод битвы новгородцев с суздальцами), обстоятельств обретения его В.Н.Татищевым и т.д..

2-м выпуском издается труд выдающегося русского историка и этнографа Сергея Николаевича Азбелева «Куликовская победа в народной памяти» (подзаголовок «Литературные памятники Куликовского цикла и фольклорная традиция»). Сообразно политически некорректной теме, 312-страничная книга, в твердом, хорошо иллюстрированном переплете, издается лишь в 500 экземплярах. Так что ознакомиться с нею, скорее всего, м.б. лишь в главных городских и университетских библиотеках. Издательство предупреждает: «Все права запрещены, никакая часть книги не м.б. воспроизведена в какой-бы то ни было форме <и т.п.> …Цитирование без ссылки на источник запрещено. Нарушение прав будет преследоваться в судебном порядке согласно зак-ву РФ». Законодательство у нас своеобразное: покупая книгу, я тем самым плачу деньги, в т.ч. и издательству, - и перевод ее на иные носители, при указании авторства, - этим самым - теперь должен бы оказываться в моей воле! - это ведь не денежный знак, используемый при взаиморасчетах, производство коих является монополией Монетного Двора?..

Значок авторских прав помечает таковые права - автора, издательства и иллюстратора обложки О.Г.Попова, 2011 годом. Однако в оформлении обложки использованы «эскизы главного художника Монетного двора (СПб.) А.В.Бакланова» - эскизы медалей «625-летие Куликовской битвы» (к дате 2005 года)… Это позволяет понять, сколь долгий путь прошла до 2011 года рукопись, прежде чем быть напечатанной в 500 экземплярах – тиражом, исключающим ознакомление с трудом не только обычных граждан – не специалистов, но и, напр., большинства студентов-историков и педагогов. С тем же успехом - присвоив издателю права собственности - можно было бы издать ее тиражом 4 экземпляра, для комплектования фондов Книжной палаты…

А книга – должна быть рекомендована русскому читателю! Невзирая на намеренную аполитичность, как и на спорность ряда выводов. Из таковых, не может быть принято положение автора, что Повесть о Мамаевом побоище – «рыцарский роман» XVI века, в протографе бытовал уже в XIV XV веках. Хотя появление такого положения понятно. Без него - разрушается «Свято-Сергиянская легенда» отечественной истории, легенда о том, что выступая под черными (мятежническими!) знаменами к Куликову полю, Дмитрий Иванович был водительствуем Православной церковью.

«Созданная на устной основе «Летописная повесть о Куликовской битве» дошла до нас полностью только в составе Новгородской летописи Дубровского. Она передает текст летописного свода, созданного в 1540-х г.г. по инициативе митр.Макария, бывшего до того новгородским архиепископом. Работа над этим сводом велась в Новгороде при участии служивших у архиепископа потомков одного из московских воевод, которые возглавляли русские полки в 1380 г.. В распоряжении составителей свода были материалы Московского государственного архива где еще сохранялся ветхий экземпляр составленной по свежим следам знаменательного события подробной Повести о Куликовской битве» [Азбелев, 2011, с.12]. Такого не могло быть. То что после битвы князя Дмитрия находят в стороне от поля боя, без ран, но без доспехов, в сорочке, это – не документальная подробность великокняжеского летописца, а беллетристическая отсылка читателя к повести о битве на Липице, в редакции Новгородской Карамзинской (или Новгородской IV) летописи – летописи ХV века, где со смаком рассказывалось о бегстве Ярослава (предка Дмитрия Донского) и Юрия Всеволодовичей, бросивших щиты, доспехи и даже верхнюю одежду, с поля боя. Использование создателями Повести о Мамаевом побоище записей Разрядов [там же, с.10] – тоже явственно указывает на ХVI век: записи эти стали вести после 1492 года [Д.Н.Альшиц «От легенд к фактам», СПб., 2009]. …В 1375 г. в Константинополе на Русскую митрополию был поставлен Киприан - в Киев, еще при жизни Алексия Московского. С этим не согласились во Владимирской Руси, справедливо расценив, как санкцию на аннексию русских земель союзными Византии литовскими князьями-язычниками. «Есть у нас митрополит Алексий, а ты почто ставишася на живого митрополита?» (Никоновская летопись) [ПСРЛ, т. 11-й, с.25], – заявили Киприану, не признав его поставления, а в 1378 выдворив льстивого грека из Великороссии. Московское летописание ХIV века (Симеоновская летопись) благожелательно к общерусскому преподобному Сергию. За 1378 – 1380 годы оно пестрит рассказами о его деяниях. Там он служит поручником Дионисию Суздальскому - избежавшему так ареста, нарушив на следующий день свое слово, отправившись в Царьград, рукополагаться в митрополиты [ПСРЛ, т. 18-й, с.128]. Там ставит церкви [там же, с.129]; там рукополагает игумена (так!) [там же]; там крестит княжича [там же, с.131]. Но НИ СЛОВА ею не говорится, будто русские воины, выйдя встречь безбожному Мамаю, получали церковное благословление. Здесь ее подтверждают Троицкая летопись 1412 года (сгоревшая в 1812 г.) и Владимирский Летописец (сведенный в 1-й\2 ХVI века по рукописям века ХIV) – ранние источники, так же не знающие об этом. Это еще было известно в XV веке, это сохранила Симеоновская летопись, сводившаяся при Рязанской кафедре – кафедре княжества, принимавшего первые татарские удары, где к московско-византийским подвижникам относились с иронией (именно такой смысл, на мой взгляд, вложен в старшую редакцию «Повести о Митяе», сохраненную летописью, далее публицистически развитый в Никоновской летописи). Рассказав о битве на Воже, летопись многозначительно добавляет как после нее пленили «на тои войне некоего попа, отъ Орды пришедша, Иванова Васильевичя, и обретоша у него злыхъ зелея лютыхъ мешокъ, и взвъпрошавше его, и многа истязаша, послаша его на заточение на Лаче озеро, идеже бе <сидел> Данило Заточникъ» [там же, с.с. 128-129]. Подтверждая летопись, опровергает «Сергиянскую легенду» и послание ньюсмейкера – митр.Киприана с- в.прп.Сергию, датированное июнем 1378 г., где цареградский назначенец сообщает своему подчиненному, что Вел.князь Дмитрий им проклят [Г.М.Прохоров «Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы», СПб., 2000, Приложение 1-е, с.409]. Московская Русь - была под интердиктом! Реальные Пересвет-Александр и Ослябя-Родион - были в тот год брянскими боярами (церковное имя последнего - повести о Мамаевом побоище неизвестно, она откуда-то считает его Андреем…), их называет и Софоний Рязанец в «Сказании о Задонщине», и цитирующая его Тверская летопись. Сражались они - в великокняжеском, а не в удельном полку, не имея отношения к удельному Троицкому монастырю. Ослябя - останется жив, приняв постриг лишь к 1390-м, упокоившись же в столичном Симоновом монастыре…

Выскажем от себя наблюдение, подкрепляющее прежний вывод С.Н.Азбелева, о связи пространной «Повести о Куликовской битве» с фигурами Литовских князей Андрея и Дмитрия Ольгердовичей [«Об устных источниках летописных текстов»\ «Летописи и хроники», 1972 - 1980], с гибелью которых в битве на Ворскле в 1399 г., обращение повести надолго прерывается. Сказаниям Литовских летописей о деяниях братьев-Ольгердовичей, напр. рассказу об обороне Полоцка [см. ПСРЛ, т. 35-й], присуща одна своеобразная фонетическая черта – употребление архаической приставки роз-, вместо современного раз- или рас-. Ее же мы увидим в произведениях рязанской литературы, оказавшихся столь же «герметичными», как и «Повесть о Куликовской битве»: «Повести о разорении Рязани» и повести о Батыевой рати Симеоновской летописи. «Повесть о Куликовской битве» клеветнически враждебна Олегу Рязанскому – перешедшему на сторону татар (вслед за Суздальскими князьями и самим митрополитом!) лишь в 1382 году, до этого - непрерывно с ними воевавшему, зачастую, подвергаясь ударам москвичей с тыла. Какой-то список повести мог оказаться захвачен рязанцами во время войн Святослава и Юрия Смоленских и Олега Рязанского - против Литвы, увезен в Рязань и скопирован там – не оказав влияния на сложенные ранее повести, но повлияв на писцов фонетически (равно, возможна и обратная ситуация, с копированием трофейных рязанских повестей в Литве), а после аннексии княжества в 1520 г. москвичами, вместе с прочими документами Рязанского архива, быть доставленным в Суздальскую землю.

Книга «Куликовская победа…» - является продолжением исследования, ведшегося Азбелевым в книге 1982 года, изданной небольшим тиражом и ставшей библиографической редкостью. В теперешнем издании автор указывает - на бытование в прошлом целого жанра древнерусской фольклорной литературы, исчезнувшего с исчезновением дружинной среды, недошедшего доныне, сходного с ирландскими и скандинавскими сагами: жанра сказаний - следовавшего поэтике устного (не книжного) повествования, чередовавшего прозаический рассказ со стихотворными отрывками очень сложной строфики и рифмовки. «Отличие записей героических сказаний от тематически близких произведений средневековой литературы состоит, между прочим, в относительной бедности фактическим содержанием. Сказание не столько повествует о реальном ходе событий, сколько выражает эмоциональное отношение к ним. Используя общие приемы описания, которые м.б.применены не только к данному историческому факту, но и к многим аналогичным, героическое сказание самыми этими приемами заметно отличается от повествовательных клише, свойственных литературным воинским повестям.

Одно из таких отличий состоит в присущей сказаниям энергичной манере описания битвы. Иногда оно оказывается весьма сжатым, но бывает и развернуто в достаточно эффектную картину, выполненную с несомненным элементом восхищения ожесточенностью боя
» [Азбелев, 2011, с.254]. Так возвращается истинный образ древ.-рус.культуры – якобы, «культуры молчания», – реабилитируется ее полноценность - отрицаемая «дилетантскими или неквалифицированными суждениями» [«Эолова арфа. Антология баллады», М., 1989, с.622 (указ.примеры)] (напр.: «на Руси в то время баллад не знали, вместо них были песни о святых и вере, кот.распевались бродячими нищими певцами, такие певцы назывались калеками, в юж.-рус. в-те каликами») [С.В.Шешунова «Св.Георгий Победоносец в Русской поэзии»\ Библиотека-фонд «Русское зарубежье», 09.12.2004], по идеологическим или вероисповедным соображениям, высказываемыми даже мужами обремененными ученым званием [напр.акад. А.М.Панченко]. Тот уродливый фарисейский образ русской средневековой культуры, что создан советскими и православными россиянскими публицистами, закономерно, вызывает отторжение нормальных людей – склоняющихся к отрицанию отечественного прошлого, замещения его легендами иноземной стороны.

«Лучшие образцы таких сказаний представляли собой произведения большой поэтической изощренности. Этот жанр требовал высокой профессиональной культуры. Произведения его д.б.создаваться и исполняться мастерами, находившимися, если так можно выразиться, на самых верхних ступенях квалификации носителей устной художественной традиции» [Азбелев, 2011, с.260].

Некоторые «сказания» были в эпоху бытования записаны книжниками: «Слово о полку Игореве», «Повесть о разорении Рязани», «Задонщина» (Кирилло-Белозерская редакция), «Повесть о взятии Царьграда» (до ее обработки), в этом жанре писана «Казанская история». В них легко вычленяемы стихотворные фрагменты, с рифмовкой, аллитерациями и стихотворными размерами - гораздо более изощренными, нежели в тональном былинном стихе, - всем тем, что характеризует и скальдический стих, - понимание коих приемов утрачено после изменения характера ударения в языке, насаждения в средневековой Руси чужой – византийской поэтики, чуждых византийских приемов рифмовки. Напр., в Плаче Ингваря Рязанского [И.А.Лобакова "Проблема соотношения редакций "Повести о разорении Рязани""\ ТОДРЛ, т. 46-й, c.44]: «…язЫкъ мОj съвязАетъся,\ устА загъраждАютъся,\ зърАкъ опусъмевАетъ,\ крЕпость изънемогАетъ». Местоимение «мой» добавляет 1-й строке 7-й слог – силлабически выравнивая ее с 2-й и 4-й [там же, с.45]. В цитируемой строфе строки образуют простые предложения, «где на первом месте – подлежащее, на втором – сказуемое, выражаемое глаголом в форме настоящего времени» [там же]. Если, добавим, учесть полугласные - беглые гласные после конечных согласных открытого русского слога, то мы получим не только параллелизм синтаксический – древнелатинскую рифму, но и симметричный «античный» куплет с ударными и безударными аллитерациями: «--(.)-(.)---(.)-\ ---(.)---(.)-\ (.)-(.)—-(.)---(.)\ --(.)-(.)----(.)», - 3-я строка выровнена с 2-й благодаря двум лишним полугласным. Второе ударение 1-й строки, по нашим меркам, лишнее, но до ХV века русское ударение было не силовым, как теперь, а тональным, и подъема тона на односложном мой- (еще М.В.Ломоносов отстаивал такое правило!), в отличье от 1-го и 3-го ударений этой строки, не было.

«Давно обнаружился тупик в попытках текстологически доказать, какой оз памятников первичен – «Слово…» или «Задонщина». Этот тупик – результат ошибочной исходной посылки. И сенсационная книга А.А.Зимина, и развернутые недавние возражения на нее А.Г.Боброва исходят из представления, что оба памятника принадлежат почти исключительно письменной традиции.

…На самом деле текстуальная близость «Слова…» и «Задонщины» принципиально того же рода, что и текстуальная близость записей былин
» [Азбелев, 2011, с.с. 66-67].

В отличье от былинного жанра (и его аналога – песен Эдды), сага - жанр авторский. И, подобно им, традиция русского сказания – стремиться к сохранению имени автора, хотя, допустим, искать имя автора былины, даже отражающей бесспорный исторический факт (Алеша-Александр Попович и Ярюк-Юрята), напротив, оказывается - нелепо. Но рукописи называют имена авторов «Задонщины», «Повести о разорении Рязани», «Повести о взятии Царьграда». Об авторе «Казанской истории», умолчавшем об этом из-за специфики службы [см. «20 мгновений ХVI века»\ «Минуты Века», №3(199), 2012, с.с. 6-7], но сказавшем об эпизодах своей биографии, - по особенностям не мотивируемого искажения летописной исторической канвы, допущенного им, - можно выстраивать предположения (он был, видимо, из рода Протасьевых). Анонимность «Слова о полку Игореве» обусловлена единичностью и поздним возрастом (XVI век) скопированной в 1790-х рукописи, утратившей пролог (Сказание о емшане, сохраненное Ипатьевской летописью).

«Сказание о Задонщине появилось на основе устной художественной традиции. Образцы, которым следовал Софоний Рязанец, сложивший Сказание, - это предшествовавшие героические сказания аналогичной тематики, близкие по системе поэтических средств и по способу устного бытования. У нас нет прямых свидетельств о том, как исполнялись подобного рода героические сказания в ХIV – ХV столетиях и ранее. Судя по тому, что в рукописях Задонщины говорится о восхвалении «песнеми и гусленными буйными словесы», есть основания полагать, что одни части сказания могли напеваться, другие – произноситься речитативом под аккомпанемент кобзы, лиры или бандуры. Судя по степени поэтической изощренности сохранившихся текстов и по тому, что в них упоминаются даже имена слагателей таких сказаний, исполнение их было, очевидно, достоянием профессионалов, проходивших специальное обучение – подобно южнославянским гуслярам, украинским кобзарям, лирникам и бандуристам» [Азбелев, 2011, с.93].

Из книги можно узнать интересные подробности трудов «наших» ученых. «Список Дубровского недавно опубликован в составе рукописи, содержащей весь текст 2-й редакции НЛД. Он передавался изданием скрупулезно: выделены курсивом выносные буквы, скобками обозначены буквы, опущенные под титлами. Но само прочтение рукописи издательницей оказывалось порой слишком субъективным, влияя даже на понимание смысла. В тексте «Повести о Куликовской битве» встретились два таких случая достаточно серьезных: «\С\и замолчас (и), знамян болших неподсекоша» - в рукописи: «И за мал час знамен болших не подсекоша»; в издании «и побежени агаряне» - в рукописи: «и побежение агарян» (л.255 и 256-256 об.). Есть и немало других примеров спорного прочтения…» [там же, с.71] (2-й список повести – Архивская летопись не издана дотеперь). «…Здравая (.) зрения А.А.Шахматова была оставлена учеными, которые именно себя объявили его последователями. Сделано это было без необходимого разбора аргументации А.А.Шахматова и даже удивительным образом сопровождалось обращенными в чужой адрес укорами по поводу того, что «при характеристике летописных повестей о борьбе с татарами в кон. ХIV в.» наблюдения А.А.Шахматова учитываются «совершенно недостаточно» (Я.С.Лурье «К изучению летописного жанра», с.80. - Аргументы А.А.Шахматова, подкрепляющие его датировку подробной летописной Повести о Куликовской битве 80-ми г.г. ХIV в. не были разобраны ни самим Я.С.Лурье, ни М.А.Салминой, вывод которой он повторил здесь на с.с. 81 и 91)» [там же, с.с. 69-70].

Из «Куликовской победы в народной поэзии» мы можем увидеть, что славянское национальное единство, еще в XIV веке, было не внешнеполитическим (политиканским) лозунгом, а живым этногенетическим фактом. С.Н. отмечает, что «в довольно значительной части в-тов трех былин, о которых выше шла речь <«Илья Муромец и Калин царь», «Илья и Идолище», «Мамаево побоище»> …русский богатырь убивает царя, предводительствующего вражеским войском. Этот эпизод не может быть поставлен в соответствие с историческими фактами русско-татарских отношений. Ближе других к былинам реалия 1380 г.: Мамай после своего бегства с Куликова поля стал собирать новую армию, но потерпел поражение от Тохтамыша, бежал, бросив войско, в Крым и был убит (по одной версии – генуэзцами, по другой – воинами Тохтамыша). Однако обстоятельства этого факта слишком далеки от былинных мотивов. В русском эпосе татарского царя всегда убивает богатырь, являющийся главным персонажем данной былины. Он обычно один (или с несколькими товарищами) оказывается в центре вражеского лагеря, проникает даже в шатер царя, а убив его, начинает сокрушать татарское войско. В русской истории вообще нет подобного эпизода: поединок Мстислава с Редедей в 1022 г., насколько он известен по рассказу в ПВЛ, представлял собой нечто иное: единоборство (без оружия) двух князей – вместо столкновения двух войск. Чего-либо более близкого к былинному мотиву в письменных источниках не засвидетельствовано. Вместе с тем громкий факт подобного рода вряд ли мог бы остаться не упомянутым летописью» [там же, с.233]. Он находит источник привнесения мотива в былинные рассказы. «…Источником послужила традиция южнославянская: убиение вражеского царя является кульминационным пунктом Косовского цикла юнацких песен у сербов, хорват и болгар. Именно здесь данный мотив является исконным и основан на уникальном историческом факте: 15 июня 1389 года, в день знаменитой битвы сербов с турками на Косовом поле, сербский витязь Милош Кобилич, пробравшись в центр турецкого войска, нанес смертельную рану султану МурадуI» [там же, с.с. 233-234].

Происходило это в те же годы. «По-видимому, на былину «Мамаево побоище» повлияла не сформировавшаяся уже песня о Косовской битве, а занесенные переселенцами с Балкан рассказы о самом подвиге Милоша. В былине отразился только один комплекс мотивов Косовской традиции, наиболее тесно связанный с историческим фактом убиения МурадаI. Остальное содержание косовских песен, в т.ч. такие важные компоненты, как несправедливое публичное обвинение Милоша князем Лазарем в измене накануне боя, как измена Вука Бранковича, не оставили в былине никаких следов. Между тем компоненты эти присутствовали в довольно развитом виде уже на той стадии эволюции Косовской традиции, которую зафиксировали письменные тексты XV XVI века» [там же, с.244].

В эти же самые годы осуществлялось и обратное фольклорное влияние, когда южнославянский эпос воспринял и перенес на Балканскую почву сюжет сказания о Захарии Тютчеве, возникшего как часть повествований русского Куликовского цикла [там же, гл. 4-я] (см.также: С.Н.Азбелев "Историзм былин и специфика фольклора", Л., 1982). Единонаправленного «потока беженцев», уходивших на Русь в поисках свободы от бусурманского прозелитизма, фактически - не было [ср.: А.А.Турилов «Болгарские литературные памятники эпохи Первого царства в книжности Московской Руси», «Славяноведение», №3, 1995], был - культурообмен, основанный на взгляде о славянской этнической общности. Общности, живой даже в XIV веке – тогда еще не разрушенной эллинизаторством и проповедью уранополитизма потуречившимся греческим духовенством!

Названные открытия, не говоря об огромном фактическом материале, делают «Куликовскую победу…» - трудом, заслужившим массового распространения, необходимым приложением к тем пресным и сухим, «адаптированным» изданиям и пересказам русских былин и героических сказаний, что доныне издаются «для школьного возраста», по инерции включаясь даже в школьную программу. Но, как мы видели, тема труда – ныне, в госпатриотической стране Россиянии, избравшей безродный уранополитизм своим пропагандистским знаменем, сделала его не подлежащим ознакомлению для массового читателя, что и было учтено при его издании.

Р.Жданович
 

 

Перепечатка материалов разрешена. Ссылка на газету и сайт обязательна.
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов.

 
  Яндекс цитирования