ZRD.SPB.RU

ИНТЕРЕСЫ НАЦИИ - ПРЕВЫШЕ ВСЕГО! 

 

ВЫХОДИТ С АПРЕЛЯ 1991г.

 

ВСЕРОССИЙСКАЯ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ГАЗЕТА

 

Памяти Л.Н.Толстого (09.09.1828 – 20.11.1910)

Настоящая статья опубликована в №44(944) газеты «Новый Петербургъ» (18.11.2010) -
«Последний Герой Русской литературы», с рядом внесенных в текст при корректуре стилистических ошибок.
Авторским является настоящий текст.

Лет десять назад я случайно разговорился в троллейбусе, стоя в транспортной пробке, с некой дамой, имевшей отношение к «Ленфильму», удивившейся тому что я не снимался и не испытываю желания сниматься в кино, и заявив, что у меня великолепный для этого тип, предложившей участвовать в массовке совместного фильма, экранизировавшего «Анну Каренину». Занятый тогда на службе, я не пришел по приглашению, так и не став киношной личностью. Как оказывается ныне, ничего не потеряв. «Выяснилось, что у Кремля нет намерений, отметить столетие со дня смерти Толстого. Кроме того, фильм «Анна Каренина» так и не нашел дистрибьютеров…», - пишет корреспондент «Дейли Телеграф». «Дэйм Хелен Мирен и Кристофер Палмер были номинированы на Оскар за их главную роль в англоязычном фильме «Последняя станция», в котором рассказывается о двух последних годах жизни Толстого. В прошлом месяце фильм вышел на экраны Британии», - говорит он в репортаже из Москвы. Даже такие страны как Куба и Мексика провели фестивали, посвященные писателю, в Германии и США публикуются его труды в новых переводах. И «на Западе обратили внимание на то, что русский писатель Лев Толстой стал сейчас в России «неличностью» ( nonperson) по Оруэллу. Упоминание где-либо его имени в настоящее время является признаком политнекорректности» [1, с.6].

Не сложно понять неприязнь к графу обратившихся из атеистической в православную религию властей РФ - проникнутых убеждением что земля должна быть приватизирована и находиться в частной собственности, что «музеи – кладбища культуры», что «нет русского языка без мата» и т.д.. Заслуга графа, прежде прочего, в этом и состоит – в создании текстов, по которым мы учимся классическому великорусскому языку, обеспечив преемственность поколений. А описания охот, балов и баталий, созданные им, Гомером реалистического века, – с детства (когда это только и возможно) создают интерес и симпатию к родине, к Ушедшей России. Видящий Её - так, в образах, а не как абстрактное понятие, - не может не проникнуться сомнениями в законности существования компании тех, нарезанных некогда большевиками, «соединенных штатов Европы [и Азии]», ныне известных как «суверенные государства», что размещаются на Теле убитого в 1917 Русского государства. Из «Севастопольских рассказов» - трудно не проникнуться убеждением в принадлежности России Севастополя.

Этого достаточно - чтоб встретить неприятие швЫдких чиновников.

Личная и литературная биография писателя – добровольца Кавказской армии, запечатлевшего ее в «Казаках» и кавказских рассказах, столь же коробит «интернационалистов» из Кремля, которых крышуют горские «президенты». Неприглядный образ Наполеона – первого создателя «Объединенной Европы», выведенный русским классиком с мировым именем, автором «Войны и мира», создает стеснение перед этой «…опой». Опасный писатель граф Толстой!

***

Симптомом в русской литературе позапрошлого века стало исчезновение образа героя, как в обиходном, так и в историческом – античном значении понятия, сохранившись лишь в качестве условного «должностного» термина. Народ входил в этногенетическую фазу надлома (характеризуемую, при общем разбросе типов, оскудением именно высоко-пассионарной, т.е. героической части популяции). И писатели улавливали веяния эпохи, а местами – сами диктовали ей моду.

> Традиционны для канона ХVIII века, требовавшего запечатления фигур - выделяющихся над современниками, были произведения А.С.Пушкина. Не только в романе, в драме (классической трагедии - «Борис Годунов»), криминальной драме («Пиковая дама») и нравоучительной повести («Капитанская дочка»), но и в лирических поэмах, таких как «Полтава», взгляды автора на характер действующих лиц оставались традиционными. И Кочубей, Мазепа, король Карл, царь Петр, независимо от этических и политических интерпретаций, суть герои, возвышающиеся над современниками, во всем классическом смысле сего понятия. Попытка поэта в «Медном всаднике» поставить в центр повествования «простых людей» привела к тому, что необходимую роль, за неимением человеческого персонажа, взложил на себя бронзовый истукан.

Эта традиция соблюдается литераторами 1810-х – 1820-х годов, «ветеранами 1812 года»: Глинкой, Лажечниковым, Надеждой Дуровой, и ей следуют их младшие современники Рылеев, Бестужев (Марлинский), Кукольник. Оттого, по-видимому, мы и не знаем, по существу, этой литературы - ввиду чуждости ее художественным вкусам буржуазной эпохи, эпохи ХIХ (в целом) – ХХ веков.

Иными оказываются их продолжатели. Александр Грибоедов, Иван Тургенев, Иван Гончаров – по своей биографии, «анкете», так сказать, сами могут быть причислены к героям в полной мере. Не только погибший на боевом посту дипломат Грибоедов, но и Гончаров, секретарем адмирала Путятина совершивший небывалое для литераторов того века путешествие, и тем более, секретный дипломат Его Императорского Величества и политический разведчик И.С.Тургенев! По иному дело обстоит на страницах их произведений, где персонажи обладающие потенциями классического героя, намеренно отодвигаются на периферию повествования. Ленивому барину – ленивые мужики, запечатленные «Записками охотника», оказывались симпатичнее деловитого Хоря, энергичного и честного Бирюка, вопреки даже личной выгоде. Культуролог Владимир Махнач в статье «Диагноз: размышления историка культуры» отмечает, как возвращаясь в Петербург, Гончаров «…с восхищением описывает встpеченных им русских людей (офицеров, чиновников, купцов, землепроходцев). Все они сплошь — герои. Однако по возвpащении он пишет не о них, а о диванном лежебоке Обломове, человеке в высшей степени лишнем. Понятно, что кpитики, немного утрируя, видят в его Обломове осуждение Штольца, добродетельного делового человека, который пытается спасти погрязших в нищете и безделии жителей Обломовки, да и самого Обломова. Но не Штольц герой Гончарова, а ведь по пути с Дальнего Востока в европейскую Россию он восхищался штольцами» [2, глава «Нас лишают героя»].

Далее наступила пора Достоевского, Чехова, Горького – ставшая провозвестницей литературы нашего времени. Ее герой – субпассионарий, взобравшийся на пьедестал обыватель (праздный дворянин Достоевского, люмпен-интеллигент Чехова, босяк Горького), элементарно не владеющий собственными инстинктами (иногда возвышенно именуемыми «любовью» или «классовой ненавистью»), стал предметом изображения и воспевания. Не случайно видимо Н.В.Гоголь, верный романтической традиции (у него герой присутствует даже в сатирических «Петербургских повестях» - капитан Копейкин; и проводимый через трилогию «Мертвых душ» Чичиков противопоставлен в ней душепродавцам именно как герой античного уклада, что в наше время тонко подметил коммунистический социолог М.Ф.Антонов), под пером Достоевского стал предметом осмеяния (Фома Опискин в «Селе Степанчикове»).

Последним большим литератором традиционного типа – был в нашей литературе Л.Н.Толстой.

В жизни – граф декларировал свои гностические убеждения [см. 3, с.468-470]. Но на этом примере – то, как в огне пассионарности автора выгорало его антисистемное мировоззрение, можно лишь увидеть наглядно – объяснив себе это наукообразно сформулированное положение Гумилева [3, глава 38-я], художественно воспитанного на византинизме в изложении акад.Ф.И.Успенского и «православном дионисийстве» Ф.М.Достоевского.

Не зря Константин Леонтьев, высказавшись, что он рад жить в России - стране князя Болконского и графа Вронского, но не хотел бы жить в стране, в которой заправляют Кони и Плевако, в качестве примеров использовал лиц вымышленных, героев романов «Гомера реалистического века».

***

Канон эпического жанра в финале требует гибели ведущего действующего лица – как разрешения противоречий между непреодолимыми обстоятельствами и долгом. И писатель – последовал ему и в жизни, ускорив свою смерть, когда она могла настигнуть его «на постели, при нотариусе и враче» (по выражению Н.Гумилева).

Судьба хранила Толстого от пуль горцев в Кавказской армии, от английских ядер на 4-м бастионе в Севастополе, от крымской холеры и тифа (унесших жизни полумиллиона русских и четверти миллиона союзнических солдат). Она удержала от искуса примкнуть к революционному движению в 1860-х, отвела гибель на поединках, бесчисленные вызовы на которые раздавал Толстой в молодости (в частности, И.С.Тургеневу, барственно раскритиковавшему повесть молодого писателя за, мол, недостаточный прогрессизм), защитила от ярости религиозных фанатиков после «объяснений» с Православной церковью, сохранила Ясную Поляну от аграрных беспорядков в кон. ХIХ – нач. ХХ века. Даже молитвы Иоанна Кронштадтского – взывавшего к своему Богу о сокрушении еретика, были парированы ею – и праведный старец умер прежде своего идейного врага.

Но Судьба не могла изменить натуру героя. И на 9-м десятке, сознавая непреодолимое противоречие между умственной гностической проповедью опрощения, раскрываемого методами формальной логики [см. 3, с.470], и бытием русского интеллигента, «помещика, юродствующего во Христе» (характеристика В.И.Ленина), старик покидает Ясную Поляну, пускаясь в странствие по России. Видимо, намереваясь так встретить смерть – встретить ее в пути, с посохом в руке (как держал когда-то орудийный банник, при отражении атак на 4-й бастион Севастополя), не на постели родового имения.

Дети графа пытались после 1917 убедить богемно-православное эмигрантское общество – шел их отец в Оптину Пустынь, публично покаяться за грех богоборчества, не допущенный к намеченному акту лишь не в меру ретивыми учениками-толстовцами. Позволим усомниться. М.В.Ломоносов выразился как-то, что в холопах не бывал не только у земных владетелей, но и у Господа Бога. Тем более - русский аристократ до мозга костей, воин и ересиарх, писатель Толстой - не стал бы капитулировать пред Самим Богом публично, под фотовспышки верноподданных корреспондентов, посыпая главу пеплом. Будь у него намерение до кончины примириться с Церковью, оно, вероятно, осталось бы тайной его и старца Амвросия, в миру такого же дворянина, - никак не рассчитанное на публичное оглашение.

Может быть, таковое было в его планах. Но – волею судьбы, и перед смертью продолжавшей защищать искушаемого воина от «юродства во Христе», и волею стечения обстоятельств, оно не состоялось.

Смерть встретила графа в тех же краях, где 630-ю [4] годами прежде умирали русские ратники, включая инока Александра (Пересвета), – легенда о благословлении которого Сергием Радонежским, сложенная спустя век в нецерковной среде (ибо автор ее не знает монастыря, где подвизались Ослябя и Пересвет, не знает иноческого имени Осляби, переименовав Родиона в Андрея), безусловно противоречит тому уставу, что насаждался в Церкви старцем Сергием [см. 5], - в битве с татарами Мамая.

Р.Жданович

1. Э.Осборн «Лев Толстой стал в России трижды экстремистом», «Новый Петербургъ», 08.04.2010;
2. http://mahnach.ru/articles/index.html#articles;
3. Л.Н.Гумилев «Этногенез и биосфера Земли», Л., 1990;
4. Авторская опечатка. Надо: 530;
5. А.С.Хорошев "Политическая история русской канонизации", М., 1986.

 

 

Перепечатка материалов разрешена. Ссылка на газету и сайт обязательна.
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов.

 
  Яндекс цитирования